Я услыхал, как мама вышла из комнаты и закрыла двери. Подождал
минутку, потом вышел из шкафа. И тут же стукнулся о сестренку - она
вскочила с постели и шла меня вызволять, а было темно, как в аду.
- Я тебя ушиб? - спрашиваю. Приходилось говорить шепотом, раз все
были дома.
- Надо бежать! - говорю. Нащупал в темноте кровать, сел и стал
надевать ботинки. Нервничал я здорово, не скрываю.
- Не уходи! - зашептала Фиби. - Подожди, пока они уснут.
- Нет. Надо идти. Сейчас самое время.
Она пошла в ванную, а папа сейчас включит радио, будет слушать последние
известия. Самое время. Я не мог даже шнурки завязать как следует, до
того я нервничал.Конечно, они бы не убили меня, если б застали дома,
но было бы страшно неприятно.
- Да где же ты? - спрашиваю Фиби. Я ее в темноте не мог видеть.
- Вот я. - Она стояла совсем рядом. А я ее не видел.
- Мои чемоданы на вокзале, - говорю. - Скажи, Фиб, есть у тебя
какие-нибудь деньги? У меня ни черта не осталось.
- Есть, на рождественские подарки. Я еще ничего не покупала.
- Ах, только! - Я не хотел брать ее подарочные деньги.
- Я тебе немножко одолжу! - говорит. И я услышал, как она роется в
столе у Д.Б. - открывает ящик за ящиком и шарит там. Темнота стояла в
комнате, ни зги не видно. - Если ты уедешь, ты меня не увидишь на сцене, -
говорит, а у самой голос дрожит.
- Как не увижу? Я не уеду, пока не увижу. Думаешь, я пропущу такой
спектакль? - спрашиваю. - Знаешь, что я сделаю? Я побуду у мистера
Антолини, скажем, до вторника, до вечерка. А потом вернусь домой. Если
удастся, я тебе позвоню.
- Возьми! - говорит. Она мне протягивала какие-то деньги, но не могла
найти мою руку. - Где ты? - Нашла мою руку, сунула деньги.
- Эй, да мне столько не нужно! - говорю. - Дай два доллара - и все.
Честное слово, забирай обратно!
Я ей совал деньги в руку, а она не брала.
- Возьми, возьми все! Потом отдашь! Принесешь на спектакль.
- Да сколько у тебя тут, господи?
- Восемь долларов и восемьдесят пять центов. Нет, шестьдесят пять. Я
уже много истратила.
И тут я вдруг заплакал. Никак не мог удержаться. Стараюсь, чтоб никто
не услышал, а сам плачу и плачу. Фиби перепугалась до смерти, когда я
расплакался, подошла ко мне, успокаивает, но разве остановишься? Я сидел
на краю постели и ревел, а она обхватила мою шею лапами, я ее тоже обнял и
реву, никак не могу остановиться. Казалось, сейчас задохнусь от слез.
Фиби, бедняга, испугалась ужасно. Окно было открыто, и я чувствовал, как
она дрожит в одной пижаме. Хотел ее уложить в постель, укрыть, но она не
ложилась. Наконец я перестал плакать. Но я долго, очень долго не мог
успокоиться. Потом застегнул доверху пальто, сказал, что непременно дам ей
знать. Она сказала, что лучше бы я лег спать тут, у нее в комнате, но я
сказал - нет, меня уже ждет мистер Антолини. Потом я вынул из кармана
охотничью шапку и подарил ей. Она ужасно любит всякие дурацкие шапки.
Сначала она не хотела брать, но я ее уговорил. Даю слово, она, наверно,
так и уснула в этой шапке. Она любит такие штуки. Я ей еще раз обещал
звякнуть, если удастся, и ушел.

Наконец-то первая муха! Грачи, то есть, прилетели. Черная такая, отчего-то прилично жирная (припасалась, видимо, на зиму). И волосатая - значит, мальчик. Пачкает лапками окно с улицы, заглядывает внутрь кухни в поисках пищи. Решительно остановила взгляд на мне - определилась с выбором.

Встреча сборной Бразилии в Грозном. Все же Кадырову виднее, кто в России главный. Интересно, а меня в клуб примут? Я готова исправно платить членские!

Захотелось вдруг, чтоб лето, внезапный дождь и мокрый асфальт. В открытом кафе лениво переждать ливень за горячим американо с молоком. Слушать кап-кап-кап. После - разуться, босоножки - в руки. И дышать парами земли после дождя - щемяще приятным запахом детства. И все это - почему-то одной.

ДИДЕ
Хтанва зун хайи кIвализ,
Ацукьнава пичинив.
Дикъетдивди килигзава диде заз.
Сел физва зай гьекьедин:
Чизвач, гзаф чим гузвайди
Пич ятIа,
Я тахьайтIа вилер ятIа дидедин...
Кьил чуьхуьзва дидеди.
За, хиялри тухвана,
Иличзава адал яд:
- Бесрай, чан хва.
- Каф кума, бах, лацузма, -
Иличзава за мад яд -
Хкатзавач сакIани:
Бирдан рикIел хтана зи
Рехи тирди адан кьил...
Сандух авай дидедихъ.
Ада хуьзвай дапIарда
Къизилар ваъ,
Кафандин агъ.
Сандух ама гилани,
Ам ичIи я...




Чан Аллагь, и югъ заз жезмай кьван геж къалур ман...

- Нужно стремиться к тому, чтобы мы привлекали мигрантов туда, и такого качества мигрантов, которое нам нужно для экономики, - сказал в среду премьер на встрече с главой Федеральной миграционной службы Ромодановским. - И чтобы они, во всяком случае сегодня, в условиях экономического кризиса, который до конца еще не преодолен, не создавали ненужной конкуренции на рынке труда гражданам Российской Федерации.


http://kp.ru/daily/24443/608933/

Черномырдин похудел, постарел и стал похож на Гафта.

Сергей Собко, депутат гэдэ, на днях отжег (речь о сокращении количества часовых поясов) :

"Кто-то из жителей Ямало-Ненецкого округа может встать. Но как он оленей растолкает и скажет: "Иди ешь свой ягель!" Олень скажет: " Я спать хочу!"

Этот говорящий невыспавшийся олень поселился в моей голове. Он у меня отчего-то в шапке Деда Мороза и с колокольчиками на рогах. Стабильно раз в пять минут напоминает о себе, и я тупо похихикиваю.

  Покрытые платками головы женщин за сорок, острые носы мужских туфель, щекочущая в отвечающем за патриотизм секторе мозга русско-лезгинская (фифти-фифти) речь, перемежаемая, однако, автоматными очередями... Так Дербент выбирает себе мэра. Дербенту выбирают мэра. Мэр выбирает мэра Дербенту.
  Фиолетово, кто из них двоих будет в ближайшие годы протирать штаны в кожаном кресле-престоле - чопорный метросексуал Казиахмедов, заручившийся поддержкой всемогущего родственника (?) из Москвы, или отметившийся позорным конфликтом с родным дядей Яралиев, - но злит, злит, злит, блин, что эти двое марионетят мой народ. В погоне за властью ли, за деньгами ли, за обожанием ли совершающих вечерний променад по проспекту городских девочек...
  А мой народ либо безмолвствует, либо пугливо озирается на маски-шоумэнов и возмущается - но лишь устами крикливых женщин...